Наступать на те же грабли, чтобы вылечиться: тщетная погоня психики за другим финалом

В жизни почти каждого человека существует загадочная и мучительная закономерность, которую в психоанализе принято называть компульсивным повторением. Дочь холодной и критикующей матери раз за разом выбирает партнёров, которые её обесценивают. Сын авторитарного отца, задыхавшийся в детстве от контроля, строит карьеру, неизменно оказываясь в подчинении у жёстких, подавляющих начальников. Девушка, пережившая предательство, хронически влюбляется в тех, кто гарантированно её оставит. Со стороны это выглядит как иррациональное стремление наступать на одни и те же грабли. Однако современная глубинная психология и нейробиология смотрят на этот процесс иначе: то, что кажется безумием, на самом деле является отчаянной, хоть и ошибочной, попыткой психики исцелить саму себя.

Корень этого явления лежит в парадоксальной природе травматической памяти. Когда ребенок сталкивается с ситуацией, которая является для него непереносимой - будь то насилие, отвержение или хроническое пренебрежение потребностями, - его психика, не имеющая ресурсов для полноценного проживания и осмысления этого опыта, диссоциируется или «замораживает» аффект. Это переживание не встраивается в автобиографический нарратив как завершенное событие из прошлого; оно остается в бессознательном в виде «инородного тела», живого и активного анклава невыносимой боли. И, как любое незавершенное действие, этот аффективный заряд стремится к разрядке и завершению, создавая то, что основатель гештальт-терапии Фриц Перлз называл «незакрытым гештальтом».

Драма заключается в том, что сознательное «Я» человека стремится к счастью, комфорту и любви, в то время как бессознательное, руководствуясь принципом гомеостаза, ищет знакомую среду. Для нашей нервной системы «знакомое» тождественно «безопасному» на самом базовом, биологическом уровне, даже если это знакомое причиняет невыносимые страдания. Нейронные сети, сформированные в раннем опыте, буквально настроены на распознавание и воспроизведение определенных паттернов взаимодействия. Если любовь в детстве была неразрывно спаяна с болью, тревогой и необходимостью заслуживать тепло, то именно этот коктейль нейромедиаторов и гормонов будет бессознательно восприниматься как «любовь» во взрослой жизни. Ровная, надежная и предсказуемая привязанность покажется скучной или даже пугающей, потому что под нее нет готовой нейронной «прошивки». Это объясняет, почему человек снова и снова выбирает не просто партнера, а целую драму, идеально воссоздающую эмоциональный ландшафт его детства.

В этом механизме скрыты две мощные, но разнонаправленные бессознательные силы. Первая - это поиск мастерства или, как говорят аналитики, попытка активного овладения пассивно пережитой травмой. Психика надеется, что, воссоздав исходную ситуацию, в этот раз «Я» выйдет победителем. Ребенок, замиравший от ужаса перед кричащим родителем, провоцирует скандалы во взрослом возрасте с фантазией, что теперь-то он сможет дать отпор или сохранить достоинство. Это попытка символически переписать прошлое, превратившись из жертвы в автора. Однако гораздо чаще срабатывает вторая, более инфантильная и трагическая мотивация - магическая надежда на другой исход. Это бессознательная фантазия о том, что если быть достаточно хорошим, удобным, терпеливым и понимающим, то «плохой» объект из прошлого наконец-то преобразится и даст ту любовь, которой не дал. Именно эта надежда, словно мираж в пустыне, заставляет человека годами оставаться в деструктивных отношениях, пытаясь вымолить у каменной статуи глоток воды.

Роковая ошибка этого внутреннего сценария в том, что для его реализации бессознательно подбираются люди, категорически не способные дать иной финал. Выбор партнера происходит по тончайшим, довербальным маркерам: по специфическому взгляду, интонационной холодности, ускользающей позе. И, разумеется, носитель этих признаков никогда не остается и не меняется, потому что он был «нанят» психикой главного героя именно на роль того, кто предаст и бросит. Как проницательно заметил Карл Юнг, любой бессознательный процесс, не выведенный в свет осознания, будет проживаться нами как судьба. Мы не просто переживаем травму - мы её активно и изощренно организуем, находя идеальных актеров для своей внутренней пьесы.

И здесь кроется центральный парадокс процесса, который можно назвать попыткой самолечения через повторение. Заново проживая травмирующую ситуацию в надежде её переработать, мы в подавляющем большинстве случаев не излечиваемся, а ретравматизируемся. Мы пытаемся переварить камень, снова и снова заглатывая его целиком, без ферментов, способных его расщепить. Истинная переработка первичной травмы - то самое «завершение гештальта» - возможна только при наличии двух критических компонентов, отсутствовавших в исходной ситуации. Первый - это присутствие Другого, способного выдержать аффект и не разрушиться.

Этим Другим может быть психотерапевт, создающий безопасное, контейнирующее пространство, где ужас, ярость или горе могут быть проявлены без страха отвержения. Второй компонент - это рефлексивная мета-позиция, способность не просто тонуть в аффекте, а наблюдать за ним, называть его и помещать во временную перспективу. Именно проговаривание и осознавание парадокса («Я выбираю этого холодного человека, потому что мой внутренний ребенок надеется переиграть войну, которую он проиграл тридцать лет назад») разрывает порочный круг слияния с паттерном.