Помогите разобраться с сыном - подростком. Отчислился, замкнулся, увлёкся чёрной магией, слышит голоса, видит тени

Здравствуйте, Елена.

По тому, что вы описываете, это не похоже на обычный подростковый кризис или просто лень. Ваш сын уже имеет психиатрические диагнозы, а сейчас у него присутствует целый ряд тревожных симптомов:

• выраженная социальная изоляция;
• потеря интереса к прежним увлечениям;
• резкое снижение активности и ухода за собой;
• ощущение тяжести в теле, отсутствие сил;
• идеи о том, что против него что-то замышляют;
• сомнения в собственной идентичности (“не уверен, что я человек”);
• видение теней, силуэтов, слышание голосов;
• суицидальные мысли;
• отказ от лечения.

Это состояние требует внимания психиатра, причем достаточно серьезного.

Очень важно понимать: сейчас главная задача не убедить его учиться, работать, заниматься спортом или отказаться от магии. Главная задача - его безопасность и возвращение к лечению.

Что касается увлечения магией. Само по себе увлечение эзотерикой не является признаком психического расстройства. Но когда человек начинает связывать с этим голоса, тени, сущностей, “изгнание лярв” и при этом уже имеет психотические симптомы, важно рассматривать это как часть общей клинической картины, а не как отдельное хобби.

Я бы обратила внимание еще на одну очень важную деталь. Из вашего письма видно, что сын живет в атмосфере сильного эмоционального напряжения. Оскорбления со стороны отца, унижения, неприятие его личности, конфликт из-за ориентации - это серьезные травмирующие факторы. Даже если они не являются причиной заболевания, они вполне могут усиливать его состояние.

Сейчас полезнее всего общаться с ним не через уговоры и давление:

• не “тебе нужно взять себя в руки”;
• не “когда ты уже начнешь жить нормально”;
• не “посмотри на других”.

А через интерес и поддержку:

• “Я вижу, как тебе тяжело”;
• “Я не собираюсь тебя заставлять, я хочу понять”;
• “Что сейчас для тебя самое мучительное?”;
• “Чем я могу помочь, чтобы тебе стало хоть немного легче?”

Что касается лечения. Часто люди отказываются не от помощи, а от того опыта, который уже получили. Возможно, ему действительно было плохо в стационаре. Попробуйте обсуждать не госпитализацию, а консультацию врача, которому он сможет доверять.

Меня особенно настораживают три вещи:

• голоса;
• идеи преследования или заговора семьи против него;
• суицидальные мысли.

Если голоса начнут что-то приказывать ему сделать, если появятся конкретные планы суицида или он станет совсем отказываться от еды, воды и контакта с окружающими - это повод для срочного обращения за психиатрической помощью, даже если он сопротивляется.

И еще. Мне кажется важным сказать это вам лично. Вы сейчас очень много несете на себе. В вашем письме чувствуется тревога, бессилие и усталость. Рядом с человеком в таком состоянии родственники часто пытаются “спасти” его в одиночку. Но это слишком тяжелая ноша для одного человека. Поэтому поддержка нужна не только сыну, но и вам.

Сейчас я бы сосредоточилась не на вопросе “как вернуть его к нормальной жизни”, а на более близкой цели: как помочь ему сохранить контакт с вами и постепенно вернуть его к наблюдению у психиатра. Именно это сейчас выглядит самым важным шагом.

Здравствуйте, Елена.

Я прочитал Ваше письмо и первое, что хочется сказать — это невыносимо тяжело. Невыносимо наблюдать, как твой ребёнок, ещё вчера полный жизни и планов, буквально исчезает, превращается в того, кого Вы не узнаёте. И этот страх, это бессилие, эта усталость — они абсолютно нормальны. Я бы насторожился, если бы мать в такой ситуации была спокойна. То, что Вы написали сюда — это уже не просто поиск совета, это акт материнского отчаяния и одновременно силы. Вы держитесь, даже когда сил, кажется, нет. Это важно.

Давайте разбираться по порядку, без суеты. Как я это вижу.

Первое, что бросается в глаза — это тяжелейший сгусток симптомов. Не подростковый кризис. То, что Вы описываете, это клиническая картина, глубокая психическая рана, которая кровоточит.

Потеря социального функционирования: колледж брошен, друзей нет, из дома не выходит. Это не лень, это паралич воли.

Грубый регресс: перестал мыться, следить за собой. Это откат в состояние, близкое к младенческой беспомощности, когда нет ресурса даже на базовую заботу о теле.

Тяжёлая телесная симптоматика: свинцовая тяжесть, тошнота, головные боли, переедание. Это психическое страдание, которое буквально вплавилось в тело, иначе душа разорвалась бы от боли.

Психотическая симптоматика: голоса, тени, бредовая идея о том, что он «неопознанный живой объект». Это уже не фантазии, это попытка психики хоть как-то объяснить себе тотальный внутренний раздрай.

Бред преследования: идея, что семья затеяла против него план. Это классика. Когда внутренний ад настолько силён, кажется, что враги повсюду. Так психика пытается придать этому аду хоть какую-то понятную форму — «преследуют не демоны души, а семья».

Ритуальная защита: чёрная магия, алтарь, изгнания «лярв». В этом, как ни странно, я вижу не только бред, но и отчаянную, кривую, страшную, но попытку самолечения. Он пытается структурировать свой хаос, дать имена своим страхам, обрести хоть какую-то власть над ужасом, который его пожирает. Это его личная, дикая психотерапия.

Что может лежать в основе этого кроме диагнозов? Психиатрия даёт ярлыки, мы же с Вами попробуем понять человеческую драму.

Невыносимое чувство унижения и отвержения. Плевок отца в лицо — это не эпизод. Это символическое убийство. Это тотальная аннигиляция личности. Когда тот, кто должен давать опору и признание, плюёт в саму твою суть. Сын инкапсулировал этот плевок, и теперь он разъедает его изнутри.

Глубинный конфликт идентичности. «Я не человек». Сомнения в своей человечности, вопросы ориентации, буллинг — всё бьёт в одну точку. «Кто я такой? Имею ли я право быть?» Его базовая идентичность, как карточный домик, рухнула. Он не чувствует себя человеком, потому что с ним обращались так, будто он не человек.

Вытесненная, остановленная агрессия. Вы пишете: «хочется плакать, но не может». Это аффективная пробка. Там внутри — океан ярости на отца, на бывших друзей, на мир, который его не принял. Но эта ярость, не имея легального выхода (ведь к отцу испытывать её страшно), обращается против самого себя. Депрессия — это часто агрессия, направленная на собственное «Я». И «свинцовая тяжесть» — это та самая невыплаканная и невысказанная злость, которая придавила его к земле.

Через призму моего интегративного подхода я вижу ситуацию так: мы имеем дело с юношей, у которого нарушены все базовые экзистенциальные опоры. Он не чувствует безопасности в мире (отсюда бред преследования), он утратил ценность и смысл жизни, он лишён безусловного принятия. Его «Я» настолько хрупкое и израненное, что он вынужден выстраивать грандиозную бредовую систему из магии и ритуалов, чтобы не рассыпаться окончательно. Колледж, спорт, друзья — это была его здоровая, сублимированная часть. Но внутреннее давление и внешняя травма (отцовское отвержение) оказались сильнее, и произошёл обвал в психоз. Сенестопатии, «неопознанный объект» — это всё попытки психики символизировать невыразимую боль распада. Это крик о помощи, который нельзя не услышать.

Мои терапевтические гипотезы.

Возвращение сына в человеческий мир начнётся не с уговоров, а с того, что он почувствует себя в безопасности рядом с человеком, который его не оценивает и не боится его «демонов». Он должен получить опыт иного контакта, нежели с отцом.

Его магия — это симптом, который нужно не отбирать, а сначала понять и «перевести» на язык его внутренних процессов. За «лярвой» стоит проекция непереносимого чувства, возможно, стыда или страха.

Работа с образом отца и «плевком» — центральная травма. Пока этот интроект (внутренний образ унижающего отца) сидит в нём как инородный предмет, мира не будет.

Мишени в терапии.

Восстановление базового доверия и чувства безопасности хотя бы с одним человеком (для начала с терапевтом, а затем — с Вами).

Поиск безопасного языка для выражения агрессии. Сначала — слова, потом, возможно, рисунок, физическая работа.

Работа с образом тела. Тело, которое предало, которое «расплылось» и болит — его нужно заново «присвоить», но без насилия.

Теперь о противоречиях, которые я вижу в этой ситуации.

Он ненавидит людей, но его магия — это постоянный контакт с миром «сущностей». Одиночество невыносимо, и он заполняет пустоту галлюцинаторными объектами.

Он говорит «всё равно», но его ритуалы и переедание говорят об отчаянной, витальной попытке выжить. Та часть, что хочет умереть, борется с той, что истово молится Сатане и изгоняет «лярв». Это кривая, но битва за жизнь.

Он хочет быть принятым («обычные сверстники»), но сам делает всё, чтобы оттолкнуть: не моется, не общается, пугает. Это защита: «Я сам вас отвергну раньше, чем вы сделаете это со мной».

Какие аффекты заперты? В нём — море невыплаканных слёз, за которыми стоит детский ужас перед отцом и жгучий стыд за себя, своё тело и желания. В Вас, Елена, — задавленная злость на мужа, которая превратилась в истощение и гиперопеку, и, возможно, сильное, непризнаваемое чувство вины («Что я упустила?»). В отце — примитивная, дикая тревога и отвращение к слабости, которое он сам вряд ли осознаёт, и потому вымещает на сыне.

Синдромально, помимо диагнозов, я бы говорил о тяжёлом нарциссическом уроне у сына, его психика откатилась на архаичные, магические рубежи защиты. У Вас я вижу признаки синдрома эмоционального выгорания опекуна.

Теперь метафора, без которой сложно ухватить самую суть.

Представьте, что его душа — это дом, в котором случился пожар. Огонь — это душевная боль. Он мечется и тушит его странными, пугающими вас вещами — черной магией, изгнанием сущностей. Это похоже на то, как если бы он пытался залить бензиновый пожар святой водой из детского ведерка. Это нелепо, страшно и бесполезно. Но поймите, он не поджигатель, он — обезумевший от ужаса погорелец, который делает хоть что-то, чтобы не сгореть заживо. Задача — не выбить у него из рук это ведёрко, а войти в дом и помочь ему справиться с огнём по-настоящему.

Из моей практики. Помню мужчину, чуть постарше Вашего сына, который тоже ушёл в мир тяжёлого, мистического бреда после предательства и насилия. Он годами не разговаривал с матерью, считая её частью «заговора». Мы работали онлайн, он сидел в наушниках в своей тёмной комнате, я — в своём кабинете. Долгое время терапия была похожа на разминирование: одно неловкое слово — и он пропадал на недели. Но постепенно, через признание его «реальности», через уважение к его «знаниям» о тёмных силах, удалось нащупать живую ниточку. Однажды он сказал, что я «единственный, кто не боится входить в его ад». Прошло два года, и он, пусть и с поддержкой, но сам вышел на подработку и впервые за долгое время съездил на природу. Природа, кстати, стала его главным ресурсом. Это процесс, долгий и тихий, без волшебных таблеток, но возможный. Я веду приём онлайн, и, поверьте, для таких пациентов безопасное пространство своей комнаты перед экраном иногда становится единственно возможным первым шагом к миру. Это работает, если соблюдать регулярность и честность.

Вопросы Вам для размышлений, не для отчёта.

Замечали ли Вы, что в моменты, когда сын становится чуть спокойнее, может, меньше говорит о голосах, что происходит между вами в эти минуты?

Вы пишете о муже, но как Вы справляетесь со своим напряжением? Где Ваша собственная, отдельная от роли матери и жены, «ресурсная поляна»?

Техники, которые Вы можете попробовать в общении прямо сейчас.

«Термометр без оценок». Несколько раз в день просто интересуйтесь его состоянием: «Какой сейчас балл твоей тяжести по 10-балльной шкале?». Всё. Без «почему», без советов, без «ты просто лежишь». Просто примите информацию. Цель — показать, что Вам важны его ощущения, а не его функциональность. Это первый мостик через пропасть.

Поиск общего «нечеловеческого» языка. Он не хочет быть человеком? Хорошо. Скажите: «Я вчера видела такое небо… Оно было абсолютно нечеловеческим по красоте. Я подумала о тебе». И уйдите. Вы общаетесь с его живой частью — любовью к природе, которая выше социальных конструктов. Не нужно тянуть его к людям, попробуйте встретиться на той территории, где он сейчас «обитает».

Елена, я понимаю, Вы хотите чёткого ответа — это болезнь или сложный возраст. Это однозначно тяжёлое психическое расстройство, спровоцированное глубочайшей психологической травмой. Это не исключает, а включает одно в другое. Убедить его лечиться, к сожалению, почти невозможно, пока он сам не почувствует хоть малую надежду, что ему могут помочь без унижения. Лечение принуждением здесь умножит травму. Ваша задача — не уговорить, а создать условия, в которых он сам шаг за шагом увидит этот вариант. Начать с консультации психиатра для Вас, без него, возможно, — это стратегически верно. Врач подскажет тактику, ведь Ваше выгорание тоже опасно.

Знаете, мне бы очень хотелось, чтобы Вы написали, откликается ли Вам что-то из сказанного. Ваш отзыв, буквально пара слов — «да, это про нас» или «нет, всё иначе» — даст мне возможность понять, в ту ли сторону мы смотрим. Это как в терапии: важна обратная связь. Если захотите что-то спросить или уточнить — смело задавайте вопрос прямо в отзыве, я обязательно отвечу.

Работа предстоит непростая, но ваш приход сюда — уже доказательство того, что материнская любовь всё ещё ищет путь, даже в полной тьме. И это та самая нить, за которую можно ухватиться. Я готов помочь в этом поиске.

 С глубоким уважением к Вашему  пути,

Редько Дмитрий Петрович.

Психолог, Психоаналитически- ориентированный терапевт,

Парный семейный терапевт.

Очный прием в Таганроге и онлайн прием по России и миру.