Саморазрушение и тень прошлого

[i]«Саморазвитие – это онанизм.
Саморазрушение – вот то, нам нужно»
Чак Паланик, «Бойцовский клуб»
[/i]

Интересно, что переживали динозавры, которые наблюдали падение Чиксулуба в реальном времени? Охватывал ли их ужас от осознания масштаба события? Понимали ли они, что это нечто, которое прямо сейчас чертит огненную линию в небе, уже очень скоро подведет черту подо всем их существованием? Или, может, они даже завороженно наблюдали за своего рода мрачной красотой феномена. Иногда событие настолько масштабно, что все его значение можно оценить лишь время спустя. Или даже время спустя не хватает достаточного расстояния и достаточно широкого ракурса, чтобы понять его подлинную значимость.

В том, что касается человеческих горестей и жизненных невзгод, принято думать, что всякий их переживающий, в той же степени, что мучим ими, равно и хочет от них избавиться, освободиться. Плохо испытывать плохие переживания, каждый стремится к каким-то хорошим. Такая, сама собой разумеющаяся для многих очевидность, которую не принято даже малейшему сомнению подвергать. Больной идет к врачу, и тот его, самоочевидно, лечит. Ученик, соответственно, к учителю. Младший к старшему. Глупый к умному, ну и так далее.

Но иногда, глядя со стороны на иного приятеля, знакомого, близкого, буквально бросается в глаза та сосредоточенная последовательность, с которой он именно что разрушает что-то в своей жизни. Мучается, ранится, но снова и снова «идет на рифы». Кто-то этому сочувствуют, кто-то старается помочь, но постепенно сталкивается с пониманием, что помощь тому будто и не особо-то нужна. Кто-то просто крутит пальцем у виска, отстраняясь. Но будут и такие, кому захочется по-настоящему понять природу такого бытия.

Повторяющиеся неудачные отношения, когда снова и снова женщина, затаив дыхание, восхищается встреченным Тем самым, а уже через короткое время впадает в отчаяние от разочарования им же. Молодой мужчина, который после окончания учебы не задерживался на новой работе дольше пары месяцев. И каждый раз после очередного, с треском, увольнения ему будто приходится начинать жизнь заново в материальном плане. Кто-то играет за монитором ночи напролет, постепенно меняя ночь с днем. Кто-то погружается в воронку иных пристрастий. Общим у них может быть, что все это носит и саморазрушительный, и повторяющийся характер.

К психотерапевту такие люди придут обязательно уже изрядно истерзанные эти тягостями жизни. И обязательно с лучшим побуждением от этого избавиться, потому что уже есть ощущение, что дно если и не достигнуто, то совсем близко. И можно сосредоточиться на самом «симптоме» - как его ухитриться вычленить из человеческой жизни. Так, чтобы мучениям конец стал виден. А можно обратить внимание на то упорство и настойчивость, с которыми этот «симптом» укоренялся , врастал во все перипетии и контексты этой самой жизни. Если что-то так упорно в жизни сохраняется, может быть, оно чему-то служит?

Может быть, по какой-то причине важно снова искать и находить в новых мужчинах несоответствия, несовершенства. Сталкивать их с этим, бросать им эту свою правду о них прямо в лица. Или просто потихоньку разочаровываться и отстраняться, не создавая особенного скандала вовне. Но, вроде же, я ищу счастья и взаимности – так зачем мне снова и снова отстаивать что-то в еще только зарождающихся отношениях? С общей тональностью - «Ты не такой, как о себе возомнил, ты гораздо хуже, чем само о себе привык думать». С чем или с кем мне так снова и снова хочется не соглашаться? Или на кого и на что не соглашаться? Это все мои новые и новые нескладывающиеся отношения с разными людьми? Или это повторение отношений с каким-то одним человеком? Если я соглашусь в каких-то очередных чуть подольше задержаться, присмотреться, на что-то немного прикрыть глаза. То что случится? Я что-то потеряю? Меня что-то подчинит? Или, может быть, Он окажется прав? Может быть, он жил, как хотел, и обнимал, в основном, только самого себя. Может быть, ему не было дела до тех, кто был рядом, а влекли его только свои импульсы. Которые всегда были для него на первом месте. Может быть, мать рядом с ним сильно страдала. Может быть, он унижал мать, и была это невыносимая вынужденность на это смотреть. Может быть, он транслировал свое видение мира как единственно правильное. И с этим так хотелось не согласиться.

А в чем может быть важно вылетать со все новой и новой работы каждые пару месяцев? Ну ни в чем же, на первый взгляд. Но это повторяется с завидной регулярностью. И кажется, это уже просто такая судьба. Не приживаюсь, не уживаюсь. Не молчу, где мог бы. Исчезаю, где важна вовлеченность. Что-то такое постоянно со мной случается. И приходится увольняться. И где-то в глубине души чувствую , что мог бы пойти навстречу. Мог бы собирать себя на начальных этапах, а потом бы уже втянулся. Но будто что-то внутри не дает. А не дает ли? Или самому не хочется соглашаться? А если я все-таки задержусь на одном месте работы? Если все-таки какого-то успеха начну достигать? То что будет дальше? Что для меня это значит? Что в себе несет? Может быть, я чувствую, что куда-то встроюсь, займу некое стандартное место? В этаком длинном сером ряду. Может, для меня внутренне, в глубине души почему-то важно «ходить непричесанным»?

Что если со мной сесть и поговорить хорошенько по душам, если действительно заинтересоваться мною и попытаться, хотя бы, действительно меня услышать. Причем, услышать так, как я сам, возможно, себя никогда не решался услышать. То окажется, что где-то в глубине души я верю, что если я начну в чем-то, что именно трудно дается, действительно налаживать все. Достигать какого-то успеха, становиться более состоятельным, чем несостоятельным. То тогда я будто что-то признаю. Соглашусь с кем-то, с кем соглашаться мне совершенно не хочется. И даже есть на то серьезные причины – именно не хотеть соглашаться. Например, какой-то родитель все детство использует по отношению к ребенку какие-то методы. Методы в духе «все средства хороши». А ребенку трудно этому даже не то что внешне возразить. Но внутри себя трудно осознать эти методы, как не единственно возможные, как недопустимо унизительные, как жестокие. Просто потому что в таком малом возрасте он во-первых, воспринимает родителя как самого-самого лучшего и непререкаемо разумного человека на планете. А во-вторых, ему банально не с чем еще сравнивать – жизненного опыта еще никакого нет. Но он интуитивно чувствует, что если его, к примеру, за каждую неудачу подвергают унизительнейшей обструкции, от которой ему больно и плохо, то явно тут что-то не так. Но пока он растет и развивается, реальность для него всегда в том, что все хорошее предписано свыше. И предписано в директивной манере ломания его личного через колено. И если хочется попробовать что-то свое в развитии, – свое мнение, свой выбор, свой путь – то на долю этого своего остается, по сути, только плохое или условно плохое. Созидать что-то в своей жизни для него с возрастом начинает означать подчинение мнению родителя. А, может, еще и признание того, что родитель в своих методах был прав. Буквально – если буду жить более созидательную жизнь, если все у меня начнет складываться хорошо, то значит, мой родитель был прав, что не выбирал методов, что насилием «тащил меня в счастье», как он сам его видел.

Буквально в этих условиях разрушительное по отношению к себе помогает ощутить хоть какую-то власть, какой-то контроль. Над своей жизнью, своей жизненной ситуацией. Хоть что-то я способен воплощать сам/сама. Пусть и себе во вред в итоге. И может быть, годы спустя после первичных ранних ситуаций, такой человек даже не может и мысли допустить, чтобы позволить кому-то ему помочь. Потому что принять чью-то помощь, ослабить свое страдание с чьей-то помощью – для него это проиграть. Что-то вроде как в дуэли взглядов - проиграл тот, кто перестал смотреть. Потому что для него прекращение страданий – верный путь столкнуться со своим бессилием.

И соглашаться с таким этот человек подспудно ну никак не хочет. И буквально превращает свою полную страданий и злоключений жизнь в немой укор такому родителю. А в любом укоре всегда есть надежда. Надежда, что тот, к кому укор обращен, одумается, раскается. Признает свои ошибки и неправоту. Искупит вину. И ценой этой надежды, ее продолжения, становится разрушение. Абсолютно понятным тогда становится то упорство, с которым это разрушение в жизни человека живет и удерживается. Вопрос только в том, суждено ли такой надежде на признание ошибок сбыться? Всегда ли тот, к кому такой упрек обращен, вообще способен свою эту вину или неправоту разглядеть, признать и минимально хотя бы захотеть исправить? Надежда призрачная, порой. А разрушение, если уж оно в описано варианте есть, почти всегда реальное.

В этой, как и во многих других жизненных ситуациях, самым трудным людям дается быть с собой честными. Ближе к финалу чудесного рождественского «Один дома» мальчик, уже подготовив все варианты защиты дома от грабителей, говорит сам себе со вздохом: «Вот и все, теперь бояться поздно». В том смысле, что осталось лишь действовать. Честность с собой тоже последствием имеет сужение поля выборов до реально возможных. И именно этой узостью и реалистичностью страшных, пугающих. Когда что-то разрушаешь, оттягиваешь, спускаешь на тормозах, когда снова и снова сопротивляешься чему-то, на краю сознания всегда маячит полуосознаваемое в духе: «Ну, сейчас я пока еще не начинал/не начинала «на чистовик», еще остаются возможности начать». А когда начинаешь по-настоящему, то это намного страшнее в условиях долгой истории требовательности к себе и страха ошибиться. Например, признаться себе уже, наконец, что те важные родительские фигуры, вполне вероятно, не поменяются. А может, и нет их уже таких, какими они были тогда, в прошлом, когда оказывали свое ключевое влияние. А жизнь в тени этого прошлого есть. И она точно могла бы стать какой-то другой, если из этой тени решиться выйти.